Евгений Водолазкин о демократии

Петербург конца 80-х — начала 90-х был замечательным городом. Очень хорошим и мной любимым. Я с удовольствием слушал Гребенщикова, ДДТ. Иногда ходил пить кофе в знаменитое кафе «Сайгон» на углу Владимирского и Невского, и за соседним столиком кофе пил Гребенщиков, который тоже был завсегдатаем «Сайгона». Какие-то там стояли необычные барышни с крысами на плечах. Была такая богема. Мне это очень нравилось, но я в этот мир не вошел, потому что я по типу несколько другой человек, более упорядоченный по стилю жизни. То есть, я не говорю, что, гуляя с крысой на плече, нельзя быть внутренне упорядоченным, — очень даже можно. Но для меня важен определенный стиль жизни. И отчасти здесь я действительно ученик Лихачева, который всегда носил, кстати, в отличие от меня, костюм с галстуком: у него была тройка, и он был человеком, застегнутым на все пуговицы. Не в душевном отношении — он было очень щедр в душевном смысле. А в том отношении, что стиль поведения и стиль жизни у него были довольно консервативными. Может быть, это стилевое влияние каким-то образом распространилось и на меня, хотя я могу позволить себе какой-то фортель, но это не то, что меня определяет. Поэтому я любовался этой богемной жизнью Петербурга, Ленинграда, но любовался на расстоянии. Я в неё не входил.

Я был довольно социальным человеком и — сейчас об этом как-то странно вспоминать — даже стоял на баррикадах в 91-м году, во время провалившегося путча. Мне казалось, что стране грозит возвращение коммунизма, точнее, социализма. Сейчас я бы не пошел на баррикады. Просто потому, что это ни к чему не ведет, как показал мой личный опыт. Я провел ночь на Исаакиевской площади, и это была очень важная для меня ночь, потому что тогда всё виделось очень серьезно. Радио, которое висело на Ленсовете, сообщало о приближении танковой колонны из Пскова. И я даже решил для себя, что когда танки будут врываться на Исаакиевскую площадь, я не буду убегать, потому что это, наверное, самое опасное. Там всюду были баррикады, и я понимал, что через эти баррикады было бы не перелезть. Для танка баррикады вообще никакого значения не имеют, а для того, кто будет потом бежать, это, конечно, смертельная опасность. И я подумал, что прижмусь к цоколю памятника Николаю Первому — эта точка в центре циклона мне казалась почему-то максимально безопасной. Но ничего не случилось. Тогда движение было уже в другую сторону, и всё окончилось благополучно.

Почему я говорю, что я бы ни сейчас, ни лет десять назад уже не пошел бы ни на какие баррикады? Не потому, что я боюсь. Собственно, я не боялся и тогда, а сейчас, с течением жизни, я боюсь всё меньше. Человек с возрастом начинает меньше бояться. Скорее, из-за чувства бессмысленности этого всего. Потому что всё — внутри человека. А иные комбинации вот этих человеков, с неподобающей внутренней начинкой, ни к чему не ведут. Социальные изменения, условно говоря, не приносят счастья. Это мое заявление кажется спорным, но я убежден в том, что я говорю.

Посмотрите. После 91-го года пришла, казалось бы, противоположность коммунистам. Но это были те же коммунисты, только диалектически обратившиеся в свою противоположность. Что уже странно. А с другой стороны, те перемены, которые происходили в нашей стране, показали, что коммунизм — это не нечто внешнее по отношению к нам. Это производная состояния наших душ. И уровень зла в мире примерно одинаков всегда. Просто он принимает разные формы. Иногда это зло воплощено в государстве, иногда — в господствующем бандитизме, как это было в 90-е годы. Но это зло исходит из души человека, а не сводимо только к социальному строю. Это иллюзия, что социальный строй очень многое решает. Кое-что он, конечно, решает, этого нельзя отрицать. Но он лишь смягчает или усугубляет состояние общества. Состояние общества — это состояние каждой отдельной души.

Да, наверное, власть можно ругать, и по делу, — причем любую власть, не только нынешнюю, — но надо понимать, что и в истории, когда оценивают то или иное историческое лицо, нужно учитывать, что оно было отражением общественного настроения и общественных чаяний. Не больше, но и не меньше. А общество — это не абстрактная единица, и вообще, наверное, нет такой единицы. Единица — это человеческая душа. И ею, на мой взгляд, нужно заниматься. Можешь ты повлиять на ситуацию в стране в целом? Да, наверное, можешь. Как одна стасорокапятимиллионная часть Российской Федерации. Велико ли твое влияние? Думаю, что не очень. А на что ты действительно можешь повлиять? Только на самого себя. Вот тут стопроцентная возможность. И то — не сто, а меньше, потому что даже на отношении человека к самому себе лежит проклятие бытия. Так вот, исходя из этого — занимайся собой. Не в шкурном смысле, а в том отношении, что — блюди себя. И если это удается, то это можно назвать главной жизненной удачей. Я очень подозрительно отношусь к тем, кто исправляет человечество в целом. Внутри человека столько дерьма, внутри каждого конкретного человека, что дай Бог справиться с собственными недостатками и грехами, а не заниматься человечеством и мироустройством вообще.

Исходя из этого, я могу сказать, что баррикады для меня неприемлемы как некая бессмыслица, которая ни к чему не ведет. То есть, если бы у меня не было опыта жизни последних двадцати-тридцати лет, я мог бы назвать такое отношение умозрительным и просто каким-то таким абстрактным философствованием. Но история развития нашей страны за последние десятилетия говорит, что дело не в том, какая власть, не в том, какое устройство жизни. И власть, и устройство жизни — это лишь функция, лишь продолжение того, что творится в наших душах.

Недавно у меня брали интервью для одной украинской газеты. Спросили: «Как Вы относитесь к Майдану и к тому, что там происходит? Особенно как человек, который вырос в Киеве. На какой стороне Вы бы были?» Я ответил: «Я бы не был ни на какой стороне и не пошел бы ни на какие баррикады». Они говорят: «Вот сейчас революция, которая многое меняет и создает». А я позволю себе усомниться в том, что она что-то меняет. Даже не потому, что в нравственном отношении, на мой взгляд, между оппозицией и властью там нет пропасти. Дело в другом. Если взять знаменитую фразу о том, что революции — это локомотивы истории, то — обратите внимание — эти локомотивы в конце концов идут не туда, куда задумывалось. Во всех революциях. И эти локомотивы устроены так, что с них уже не соскочить. Поэтому, мне кажется, самая правильная позиция — блюсти себя и следить за собой. Это лучшая помощь обществу и государству.

Добавить комментарий